К ПРОБЛЕМЕ БИОЛОГИЧЕСКОГО В ПСИХИЧЕСКОМ РАЗВИТИИ ЧЕЛОВЕКА

Предыдущая10111213141516171819202122232425Следующая

Подобно двуликому Янусу, вопрос о роли биологиче­ского в развитии человека имеет два лица: одно обраще­но к внутренним процессам организма, другое — к его жизни во внешней среде.

Что касается внутриорганической жизни, то, вероят­но, никто не возражал бы иметь глаз орла, желудок каша­лота, сердце ворона (если только он и вправду живет «три­ста лет») и т. п. Хотя в наследство от животных мы получаем и кое-какие досадные пережитки (вроде аппендикса), но об этом мы не станем сокрушаться, а в деловом плане по­думаем о том, как с ними справиться, когда они «выходят из повиновения» и начинают нам мешать.

Что касается жизни во внешней среде, то и здесь все процессы четко делятся на две качественно разные облас­ти. Одну составляют физиологические отношения со сре­дой: процессы газо- водо- и теплообмена, осмотического давления и т. п. Нам приходится серьезно заботиться о сохранении этих жизненных условий, но это задача, так сказать, производственно-техническая, а не моральная.

Вторую область составляют те отношения человека к другим людям, которые регулируются моральными нор­мами общества. Здесь вопрос о роли биологического в психическом развитии человека начинает беспокоить нас тем, не приносит ли наследственность из его зоологиче­ского прошлого чего-нибудь такого, что идет вразрез с его общественной природой. Теоретически это выражается двумя вопросами: о наследственных способностях или задатках способностей (а с ними и биологически обуслов­ленного неравенства людей, создающего общественные преимущества одних перед другими) и о наследственных влечениях — инстинктах, которые в условиях обществен­ной жизни означали бы природные, анатомо-физиологически предопределенные влечения к добру и злу. В даль­нейшем мы остановимся только на втором вопросе.

Мы постоянно слышим и читаем, и притом у самых уважаемых авторов, о разных инстинктах у человека; правда, большей частью в довольно «свободном» изложе­нии, но иногда и в прямом смысле. Такое будто бы «есте­ственно-научное» объяснение человеческого поведения противоречит его действительно-научному общественно-историческому пониманию, учению о нравственности и ответственности человека. Признание инстинктов у че­ловека с необходимостью ведет к заключению, что основ­ные движущие силы поведения у человека и животных одинаковы и культура общества составляет лишь околь­ный, разрешенный обществом путь для удовлетворения тех же животных инстинктов (как и утверждал Фрейд). Тогда осуждение и наказание относились бы лишь к нарушению установленного способа или неловкости в удовлетворении инстинктов, а не к самим мотивам поведения.



Но животных не привлекают к суду и не оправдывают или осуждают. Их убивают, если иначе не могут с ними справиться. К суду привлекают не собаку, покусавшую ребенка, а недосмотревшего за нею хозяина. За свое по­ведение животное не отвечает, а человек отвечает. Когда устанавливают меру виновности человека и наказание, то прежде всего исходят из положения, что в нормальном состоянии он отвечает за свои поступки, а затем учи­тывают вред, нанесенный обществу, и мотивы поведения. Если бы поведение человека диктовалось инстинктами так же, как у животных, то общество может быть и со­хранило бы право устрашения за проступки, но потеряло бы право их морального осуждения; в этом случае и одоб­рение полезного для общества поведения означало бы не более, чем физиологическое подкрепление полезных ин­стинктов (которые другой раз могли бы сработать и в дур­ном направлении). Словом, если бы награда и наказание имели в виду только подавление дурных и укрепление хороших инстинктов, то на всю систему нравственности и законодательства пришлось бы смотреть как на своего рода дрессировочные мероприятия, практически полез­ные, но лишенные нравственного значения. Однако та­кое натуралистическое отрицание морали несет в себе формальное противоречие — оно, развенчивая человека, использует тот самый критерий, критерий морали, суще­ствование которой отрицается.

Поэтому вопрос совсем не в том, какие инстинкты по­лезны, а какие вредны, -— вопрос в том, совместимы ли инстинкты с общественной организацией жизни людей, с общественной природой человека, с нравственной оцен­кой поведения и ответственностью за поступки. И суть дела заключается в том, что они несовместимы. Это ре­шающее обстоятельство, и чтобы ясно и отчетливо пред­ставить его, нужно рассмотреть, что такое инстинкт, т. е. те общие черты поведения, с одной стороны, и производя­щего его механизма — с другой, которые сообщают им обо­им инстинктивный характер. Получается так, что мораль­ные нормы служат только для оценки, но действенной силы не имеют. Однако оценка производится не только ретроспек­тивно, но и проспективно, не только после, но и до поступ­ка. Такая моральная оценка намечаемого поступка означает задержку импульсивного действия не операционной, а мотивационной инстанцией и, следовательно, возможность его запрещения этой инстанцией — возможность, за неисполь­зование которой человек и несет ответственность.

Часто — и особенно часто, когда говорят об инстинктах у человека, — «инстинктивное» понимают как неосознан­ное, автоматизированное, привычное, безотчетное и т. п.; или, с другой стороны, как низменное, порочное, недос­тойное и т. д. Словом «инстинкт» пользуются как метафо­рой для усиления и украшения речи; в этом смысле мы рас­сматривать его не будем. Нас интересует точное значение термина «инстинкт» в применении к тем формам поведе­ния животных, где оно имеет объективное основание и ну­ждается лишь в адекватном понятийном разъяснении.

Сегодня научное понятие инстинкта у животных пе­реживает глубокий кризис. Этот кризис вызван крушени­ем господствовавшей до сих пор моторной теории ин­стинкта. Согласно этой теории инстинкт представляет собой цепные двигательные реакции, видовые (и потому стереотипные), наследственные (и потому выполняемые без научения), появляющиеся в результате созревания оп­ределенных физиологических механизмов, с одной сто­роны, и действия определенных безусловных раздражи­телей — с другой, выполняемые «слепо» (и поэтому целесообразные лишь в определенных, узкоограниченных условиях, к которым эти реакции приспособлены видо­вым отбором). В итоге многолетних и разнообразных ис­следований было установлено, что одни из этих критери­ев инстинктивного поведения не выдерживают строгой проверки, а другие — вообще не могут быть проверены. Об этом подробно и красноречиво рассказывает Я. Дем­бовский[102].

Трудности чисто моторной теории инстинктов —даже у животных! — оказались так велики, что некоторые ис­следователи (среди них и сам Дембовский) предлагают вообще отказаться от термина «инстинкт».

Конечно, от слова «инстинкт» нетрудно отказаться, но это не может отменить или изменить ту объективную дей­ствительность, которая этим словом издавна обозна­чается, и ту огромную проблематику, которая с этой дей­ствительностью связана. Поскольку несостоятельна чисто моторная теория инстинкта, то, очевидно, и отказаться нужно не от инстинкта, а от этого ложного, упрощенно­го, механистического его понимания.

Если не ограничиваться моторной стороной поведения, то даже исследователи, приходящие в отчаяние от несоот­ветствия моторной теории фактам, вынуждены признать, по меньшей мере, следующие характерные черты всякого инстинктивного поведения. Во-первых, оно всегда связано с какой-нибудь актуальной потребностью организма. Во-вто­рых, эта потребность сама по себе, т. е. до того, как животное встретится с определенным безусловным раздражителем внешней среды, вызывает только неспецифическое — по­исковое, так называемое аппетантное поведение. В-треть­их, характерное для данного инстинкта поведение начина­ется лишь с того момента, когда животное попадает в сферу действия специфического раздражителя и направляется к нему или от него. В-четвертых, характерное специфическое завершение этого поведения, так называемая «завершающая реакция», обусловлено естественными возможностями удов­летворения данной потребности.

Эти четыре особенности инстинктивного поведения позволяют в общих чертах наметить схему внутреннего механизма инстинктов. Наследственно предопределенное отношение к безусловному раздражителю внешней среды предполагает в центральном механизме инстинктивного поведения особую инстанцию — инстанцию специфиче­ской чувствительности к этому раздражителю. А такая на­следственно закрепленная, избирательная чувствительность к определенному раздражителю предполагает, далее, что носитель этого раздражителя составляет для организма не­что безусловно важное. Поэтому его действие должно свя­зываться в организме с определенным положительным или отрицательным отношением к носителям безусловного раз­дражителя и это отношение должно получать отражение в поведении (и в «переживании», если сама потребность субъ­ективно испытывается).

Иначе говоря, инстанция специфической чувстви­тельности не может оставаться «чисто познавательной», так сказать, созерцательной, она должна связываться с инстанцией специфического отношения к объекту-раздра­жителю и составлять с нею единое образование; для крат­кости мы будем называть его «инстанцией специфическо­го отношения» (к определенным объектам внешней среды).

Для того, чтобы эта инстанция работала целесообраз­но, она должна находиться в такой же наследственно закре­пленной связи с другой инстанцией, в которой получает от­ражение актуальная жизненная потребность. Актуализация этой потребности будет приводить в активное состояние ин­станцию специфического отношения и прежде всего ту ее часть, которая обеспечивает специфическую чувствитель­ность; в силу этого безусловный раздражитель среды нач­нет оказывать свое действие на поведение лишь тогда, ко­гда это отвечает актуальной потребности организма.

Именно связь потребности с инстанцией специфиче­ского отношения ориентирует поведение животного на определенные объекты внешней среды. Что же касается реализации этого отношения, то для него животное ис­пользует те двигательные ресурсы и те возможности их индивидуального приспособления, которыми оно распо­лагает ко времени проявления данной потребности.

Таким образом, моторная сторона инстинктивного поведения может быть самой разнообразной, но в его центральном механизме всегда необходимо участвуют три звена:

1) инстанция органической потребности;

2) инстанция специфического отношения к определен­ным объектам (носителям безусловного раздражителя);

3) инстанция эффекторной, в частности, двигатель­ной части поведения.

Роль и функция этих компонентов в характеристике инстинктивного поведения далеко не одинаковы. Орга­ническая потребность составляет первый и основной ис­точник активности животного, однако не она придает поведению его специфически инстинктивный характер. Потребность в питательных веществах и побуждение к их добыванию у человека и у многих животных в основ­ном очень сходны, — а пищевое поведение у разных жи­вотных и, тем более, у них и у человека существенно раз­ное, причем у всех животных оно инстинктивное, а у человека — не инстинктивное.

Эффекторная, исполнительная часть поведения может быть и врожденной и приобретенной, отчасти врожден­ной и отчасти приобретенной (особенно, если данный инстинкт проявляется у животного в зрелом возрасте); поведение может быть и стереотипным, и вариабильным, и «слепым» (по отношению к условиям действия) и вы­полняться с учетом объективных отношений между ними и даже как «разумное решение задач». Но всегда и неза­висимо от этих различий поведение животных сохраняет неизгладимую печать инстинктивности — наследствен­ного предопределения его конечного результата. Печать эту накладывает то, и только то обстоятельство, что по­ведение императивно диктуется животному взаимодей­ствием инстанции специфического отношения и безус­ловного раздражителя — предустановленным отношением животного к определенным объектам внешней среды. Именно это среднее звено центрального механизма при­дает поведению животных его специфически инстинктив­ный характер, а именно:

1) его прямую и непосредственную зависимость от природных сил: возбуждения органической потребности в самом животном и действия безусловного раздражите­ля из внешней среды;

2) его прямую и непосредственную ограниченность их актуальным взаимодействием.

Это взаимодействие природных сил, так сказать, при­говаривает животное к определенному поведению и жи­вотное не может действовать иначе, как не может быть чем-нибудь иным, чем оно есть. По отношению к объек­ту, носителю безусловного раздражителя инстинктивное поведение является вынужденным, и оценивать его с мо­ральной или юридической точки зрения — все равно, что одобрять или порицать равнодействующую механических сил за ее направление. Поэтому в обществе, достаточно культурном, чтобы учитывать это обстоятельство, живот­ные не отвечают за свое поведение. Не отвечает живот­ное и за то, что прекращает свое поведение (может быть, и не вовремя с точки зрения человека) вследствие угаса­ния потребности или прекращения действия безусловного раздражителя. Требовать от животного, чтобы оно «рабо­тало» независимо от их прямого взаимодействия — акту­альной потребности и безусловного раздражителя — оз­начало бы требовать, чтобы животное поднялось над уровнем природы, в которую оно «с головой» погружено. Поэтому неправомерно и оценивать инстинктивное поведение как альтруистическое или эгоистическое. Та­кая оценка предполагает общественную точку зрения, со­поставление своих и чужих интересов и, лишь в резуль­тате его, предпочтение тех или других. У животных такого сопоставления нет, они действуют лишь под давлением непосредственно испытываемого ими взаимодействия потребности и внешнего раздражения, независимо от того, кому на пользу идут результаты поведения. Курица, самоотверженно защищающая цыплят от ворона или яс­треба, вовсе не жертвует своими интересами ради инте­ресов птенцов, а только подчиняется действию безуслов­ного раздражителя, вызывающего безусловную защитную реакцию. Если исключить этот безусловный раздражи­тель, как это и было сделано в известном опыте Икскюлля (закрывшего цыпленка стеклянным колпаком не про­пускавшим звуков), то курица, видя его отчаянные попытки выбраться из прозрачной западни, оставалась равнодушной и не делала попыток помочь ему[103]. Живот­ное реагирует не на чужую беду, а на тот раздражитель, действие которого испытывает само. Вот если бы в анало­гичном положении оказался человек, с его воспитанны­ми обществом мотивами, тогда его борьбу за другого, да еще с опасностью для себя, действительно, следовало бы оценивать как альтруистическое поведение.

Оценка поведения как альтруистического или эгои­стического ведется не по его результатам самим по себе, но прежде всего по его моральным основаниям, и пред­полагает «право выбора» между ними. У животных этого «права» нет и по отношению к ним такая оценка пред­ставляет собой типичный антропоморфизм. А ребенок уже очень рано приобретает возможность такого выбора, сначала в узкой, а потом во все более расширяющейся сфере отношений с другими людьми. И лишь когда эта возможность распространяется на сферу основных чело­веческих отношений, он получает права гражданства и от­ветственности, которые означают, что за ним признается свобода выбора своего поведения; свобода от той жесто­кой необходимости, в которую всегда и намертво заклю­чено инстинктивное поведение.

Если оценка инстинктивного поведения как альтруис­тического или эгоистического представляет собой наив­ный антропоморфизм, то сведение поведения человека к дурным или хорошим инстинктам есть частный случай натуралистического, биологизаторского объяснения общественных явлений «природными свойствами» чело­веческого организма.

Жизнь в человеческом обществе требует от каждого его сочлена учитывать не только природные свойства ве­щей и людей, но в первую очередь их общественную оцен­ку и общественные способы и формы поведения. Столь характерное для животного, испытывающего потребность, прямое, инстинктивное отношение к предметам внешней среды, включая и сочленов своей группы, несовместимо с отношением человека к объектам своих потребностей, поскольку это отношение опосредствовано общественны­ми условиями. И в той мере, в какой происходило очело­вечивание животных предков человека, их инстинктив­ные отношения к внешней среде и друг к другу должны были активно затормаживаться. Так как переход к совме­стной деятельности по добыванию средств существования и защиты от врагов — деятельности, основанной на об­щественных, а не биологических отношениях,— стано­вился главным условием выживания и продолжения рода, то успешно выдержать давление естественного отбора могли лишь те предки человека, у которых это торможе­ние удавалось все лучше и у которых в конце концов оно привело к отмиранию инстинктов.

Нужно думать поэтому, что изменение организма в процессе антропогенеза состояло не только в приобрете­нии новых свойств, но и в отмирании тех животных свойств, которые мешали образованию новых, собствен­но человеческих отношений. Естественно, это касалось больше всего тех органов и систем тела, деятельность которых непосредственно обеспечивала поведение. По­этому одним из важнейших результатов антропогенеза было исключение из центрального механизма поведения того звена, которое придавало поведению биологически предопределенный, инстинктивный характер. Это изме­нение последовательно распространялось на те сферы жизни «становящихся людей», которые развивающееся общество брало на свое обеспечение и вместе с тем под свой контроль.

Представляя себе центральный механизм инстинктив­ного поведения так, как это описано выше, мы можем в общих чертах наметить и общий ход этого систематиче­ского торможения инстинктов. В период становления общества у подрастающего поколения с самого начала воспитывал ось определенное отношение к определенным объектам внешней среды. Когда потребности в них при­ходили в актуальное состояние, эти объекты начинали вы­зывать инстинктивные реакции, которые, однако, катего­рически запрещались и беспощадно карались. В результате этого объекты-возбудители становились сильнейшими тормозами той инстанции, на которую первоначально они действовали как безусловные раздражители, — инстан­ции специфической чувствительности. Ее систематиче­ское торможение, с одной стороны, и систематическое удовлетворение стоящей за нею потребности в ином, общественно установленном порядке — с другой, вело к глубокому угнетению этой инстанции. И так как на про­тяжении антропогенеза еще действовали законы биоло­гического отбора, то успешней выживали те индивиды и те группы, у которых наследственная передача инстан­ции специфической чувствительности происходила все слабей, ее торможение удавалось все лучше, а новые формы неинстинктивной кооперации (и построенные на ней различные вторичные отношения) складывались все более легко и успешно. Однако этого — сначала тормо­жения и ослабления и в конце концов отмирания инстан­ции специфической чувствительности — было достаточ­но для освобождения от инстинктов и утверждения нового, общественно-исторического образа жизни.

После исключения инстанции специфической чувст­вительности из центрального механизма поведения, ор­ганические потребности освободились от ее неотврати­мого ориентирующего влияния. Побуждения к действию, потребности уже не предопределяли ни объектов, кото­рые бы их удовлетворяли, ни способов их добывания, ни способов удовлетворения. Еще менее определяли все это эффекторные, в частности, двигательные реакции, ко­торые освобождались от безусловных раздражителей и

теперь использовались или не использовались в зави­симости от того, насколько они отвечали предписанным общественным образцам.

Процесс антропогенеза не мог закончиться ранее, чем были полностью устранены из всей сферы общественно регулируемой жизни становящихся людей инстинктив­ные отношения с внешней средой и между членами груп­пы. Есть много оснований полагать, что именно мощное развитие общественных отношений (на переходе от сред­него к верхнему палеолиту) обусловило так называемый «второй скачок» в процессе антропогенеза; «скачок» в том смысле, что за сравнительно короткое время (всего не­сколько десятитысячелетий — по сравнению с многими сотнями тысяч, а может быть и полутора миллионами лет предыдущего развития), при относительно небольшом из­менении орудий труда (от позднего Мустье до Ориньяка) произошли обширные и глубокие изменения в организа­ции общества и вместе с тем в физическом облике древ­них людей. Именно к этому времени относится значитель­ное развитие культуры (искусства, магических верований, культовых обрядов) и окончательное становление физи­ческого типа современного, так называемого кроманьон­ского человека.

Таким образом, одной из важнейших особенностей со­временного человека — именно как особого биологическо­го вида — является отсутствие инстинктов, т. е. наследст­венно, в самом строении организма закрепленного отношения к определенным объектам внешней среды. Ос­новные органические потребности, конечно, остаются, но освобожденные от специфической чувствительности к оп­ределенным объектам они уже не составляют ни остатков, ни частиц инстинктов. Это не биологические, а органиче­ские потребности, лишенные существенных свойств ин­стинктов и обладающие другими основными свойствами, подобно тому как водород и кислород, полученные от раз­ложения воды, уже не составляют ни остатков воды, ни ее частей и обладают совсем другими свойствами.

Чтобы терминологически закрепить это важное раз­личие, целесообразно называть биологическим то, что в силу определенного строения организма предопределяет тип жизни во внешней среде, а органическим — то, что обусловлено строением организма, но характер жизни во внешней среде не предопределяет. Поэтому: органические потребности, наследственно связанные с механизмом специфического отношения к внешней среде и этим пре­допределяющие определенный тип жизни, являются био­логическими потребностями в собственном и точном смысле слова; а те же самые органические потребности, не связанные с механизмом специфического отношения к внешней среде и поэтому не предопределяющие тип жизни, биологическими в этом смысле уже не являются. Они суть то и лишь то, что они есть, — потребности орга­низма, органические, но не биологические потребности.

Биологические потребности, предопределяя тип пове­дения в среде внутренним строением организма, безуслов­но исключают общественный тип жизни, не совместимы с ним. А органические потребности тип внешней жизни не предопределяют и совместимы с любым типом жизни, если только он обеспечивает удовлетворение этих потреб­ностей. Органические потребности «в чистом виде» у че­ловека те же, что и у животных, но у животных они струк­турно, накрепко спаяны с инстанцией специфического отношения к внешней среде, а у человека такой наследст­венной инстанции уже нет; у животных они предопределя­ют поведение, а у человека не предопределяют; у животных они биологические, а у человека — только органические. У человека нет биологических потребностей — нет ин­стинктов.

Когда говорят, что у человека есть биологические по­требности и основные инстинкты, то это результат нераз­личения биологического и органического. Сходство самих потребностей бросается в глаза, а внутренняя структура их центрального механизма, наличие или отсутствие в нем на­следственной инстанции специфической чувствительности остаются скрытыми. Неразличение биологического и ор­ганического есть главное препятствие в решении вопроса об инстинктах у человека, главная причина многократных и безрезультатных возвращений к этой теме. Ошибочно са­мо ее название: «Биологическое и социальное в развитии человека», как бы заранее признающее наличие биологиче­ского фактора в структуре и развитии человеческой психи­ки. У человека нет «биологического» (в том смысле, в каком оно есть и характерно для животных). Очевидно, нужно из­менить и постановку вопроса: не «биологическое и социаль­ное», а «органическое и социальное» в развитии человека. «Органическое» — уже не содержит указания на «животное в человеке», не затрагивает проблем нравственности и от­ветственности. «Органическое» указывает лишь на анатомо-физиологические возможности и роль физического разви­тия в общем развитии человека, — роль совершенно бесспорную, очень важную, подчас — решающую, но не­специфическую и относительную.

Она неспецифична, потому что свойства организма намечают лишь границы физических возможностей че­ловека, но в этих границах могут использоваться по-раз­ному и на их основе могут воспитываться существенно разные формы поведения. Она относительна культуре и технике общества и в ситуациях, где свойства организ­ма недостаточны, они — в принципе — компенсируют­ся техническими средствами, которые общество может предоставить своим членам. Слепо-глухо-немые дети без

специального обучения остаются в психическом отношении глубокими инвалидами, — а при специальном обу­чении достигают нормального развития и даже получа­ют ученые степени; современные технические средства передачи прямой, образной и «взаимной» (между члена­ми группы) информации позволяют сделать такое обуче­ние массовым и, таким образом, приблизить его к нор­мальному школьному обучению.

Один и тот же физический дефект или физическое преимущество могут по-разному отразиться на развитии и даже судьбе ребенка — в зависимости от того, как они будут учтены, использованы или преодолены в обучении, а главное — какое отношение будет сформировано или «само сформируется» у ребенка к этому дефекту или пре­имуществу. Физическая сила, быстрота и прочность об­разования условных связей, красота внешнего облика — качества сами по себе положительные, — могут обер­нуться обстоятельствами, которые изуродуют человече­скую жизнь. Конечно, нужно родиться нормальной осо­бью биологического вида homo sapiens, чтобы получить возможность стать человеком. Но это — только возмож­ность. Фактически она реализуется в зависимости от того, как будет усвоена культура общества — в каком виде и каче­стве эта культура будет преобразована в содержание и структуру психической деятельности данного человека.

В отличие от «биологического», которого у человека нет, «органическое» (свойства организма и его физиче­ское развитие) составляет не фактор, a conditio sine qua поп (непременное условие, но не причину) развития чело­века как члена общества. Но в том-то и дело, что только в обществе и как член общества ребенок становится чело­веком.


3959572341915252.html
3959639114892989.html

3959572341915252.html
3959639114892989.html
    PR.RU™